Мамочка моя, мама…

Актуальная публицистикаКраеведческие публикацииПисатели | No comments

 (из книги «Болотниковы. Моя родословная»)

Неизбывные чувства сострадания, стыда, жалости, почти боли,  преследуют при мыслях о маме. Мне нужно было  много больше участвовать в её угасающей жизни. Она же всегда  находила способ участвовать в моей… Получал её письма  неровным почерком, писанные с душевным теплом и тонким юмором, с вложением неизменной «трешки», посылки с «дарами огорода», открытки с днем рождения и на избранные праздники. Привыкшая жить в бесконечных заботах и хлопотах не столько о себе, сколько о вылетевших птенчиках, с годами,  вероятно, почти  страдала от ощущения собственной беспомощности и,  страшно сказать, ненужности. Больше всего на свете она боялась за нас, и молилась перед Богородицей за нас. Не за себя.  Радовалась, когда привозили  на побывку внука и внучку. А главное, той радостью,  что можно при редких встречах  переброситься парой фраз о том, что « как вы там». Она очень  хотела быть полезной!  Говорила при расставании: «Давай, Лёня, я что-нибудь тебе дам с собой»… Давай я тебе хоть что-нибудь…». А я отнекивался как мог.

Я не знал, что когда-нибудь это вдруг оборвется. Просто не подозревал это. Не верил, что такое может случиться с нею и со мной. Много ли вообще  знал о маме?

С  её девичьей  фамилией  Филатова, ставшей  половинкой моего родового древа, было и есть  немало известных людей:  семья  российских  артистов  цирка,  дрессировщиков, например,   Иван Лазаревич,  укротитель  львов,  содержал   балаганы   и передвижные цирки, и был  основателем  системы зооцирков в СССР;  ФИЛАТОВ Владимир Петрович,  российский  офтальмолог  и хирург,  разработавший  методы кожной пластики, создавший  учение о биогенных стимуляторах:  Константин Сергеевич  — начальник Абаканской геологоразведочной партии, горный инженер;  Леонид  Филатов — актер в театре  на  Таганке,   с актерской  манерой  сочетания лирики и иронии… Всех не перечислишь.

Среди  тесинских Филатовых  к моей родне относятся лишь Филатов Яков Иванович, глава  семьи, некогда плотник в   «Искра Ленина», с женой Анастасией Михайловной. И  их  дети Борис, Алексей, Мария,  Яковлевичи ( с невестками Александрой Петровной и Анной Михайловной ( моей первой учительницей) и внуками Валентином (Борисовичем), Виктором, Николаем, Борисом ( Алексеевичами)…правнуками… И конечно, родной дедушка Федор Филиппович с бабушкой Марьей Ивановной и детьми Степаном, Парасковьей( Фросей),Антоном, Матреной (мама), Александром и многочисленной родней… Мой друг, минусинский краевед  Михаил Васильевич Злобин, немало рассказывал о знаменских, шошинских Филатовых… Да мало ли…

Помню текст, вычитанный в книге Л.Безъязыкова «Красноярск изначальный»: «…Куплен бык у служилого человека у Федотки  Филатова. 3а быка дано восем рублев с полтиною. А тот бык скормлен лабиным послам». На мой вопрос « не родня ли?» мама лишь посмеялась. Потом, спохватившись, села и долго рассказывала:

Родилась 16 октября 1913 года в Крутец Земетчинского района Пензенской губернии (русская деревня Рянзенского сельсовета, в 5 км к северо-западу от него, у пруда. Основано до 1745 года А.Л. Нарышкиным на ручье Крутец). Дед Федор Филиппович, не то выжатый с родины  поволжским голодом, не то сподвигнутый мечтой о лучшей доле, сговорил жену Марьюшку, собрал детей (Степан, Фрося, Антон, Мотя) и пустился в дальний путь. Маме едва ли исполнился год от роду. Дядя Саня родился уже в Сибири.

Приехала с родителями вначале в г. Черемхово, а затем в  Тесь по  столыпинской переселенческой политике. Вышла замуж за отца 1 ноября 1937 года. Жила вместе с больной бабушкой и Раей на  ферме, в доме  на свинарнике МТФ колхоза «Искра Ленина», непродолжительно в Минусинске,  Игарке,  Теси. Работала, работала, работала…

Наши Филатовы  были переселенцами со своей историей, своим путем и временем поселения. Те же, кого более поздние «насельники» называли «старожилами», а иногда почему-то «чалдонами», и сами уже так прижились – пообвыклись, что и не сомневались, что они потомки первооткрывателей деревни Тесинской. Белокопытовы, Бяковы, Самковы, Черновы… Они унаследовали усадьбы пращуров по улицам Набережной, Октябрьской (ранее  Гробовозной), Мира (ранее Рабоче-Крестьянской и Церковной), Штабной ( ранее Подгорной) добротные крестовые дома, с венцами из толстенного леса, с каменными ещё фундаментами, вросшими в землю.

Угол, который снимали родители у дряхлеющей Марьюшки, помню кратковременной вспышкой памяти: опасливо иду по зыбкой дворовой дорожке, ухватившись за мамин палец. Точнее, помню лишь двор, замощённый дюжиной плитчатых камней и пробивающейся между ними травкой — муравой. Уже давно нет Марьюшки и  её дома, но каждый раз, когда приходится проходить — проезжать мимо места моего рождения, неизъяснимое чувство томления и блаженства нахлынывают в сердце.  Поистине, «Два чувства равно близки нам…».

…Дом на Гробовозной улице, в её северной оконечности, по которой гробы возили только неизбежные, язык не поворачивался называть этим  краеугольным словом: не было крыши. Обшарпанный саманный сарай, давно не беленный известью, имел по окну в две заветренные стены, широкую земляную  заваленку и вход с дверным полотном, обшитым старым стёганным одеялом.

Саманушку называть домом мои родители стеснялись. Они сняли её для жизни. Со старой квартиры перенесли сюда скарб и утварь, деревянные лавки и столешницу, доставшиеся отцу от родителей. Именно столешница, застилаемая тряпьем, мне, двухлетнему молодцу, и служила в ночное время кроватью. Родители и сестра Рая первоначально ютились на полу.

Полы здесь были не крашенными, а половицы и вовсе не строганными. А уж косяки, оконные наличники и подоконники попросту отсутствовали. Приготовляясь к переселению сюда, саманушку изнутри побелили на семь раз, отмыли щелочной водой (с золой)  пол, зашпаклевали щели в дверном полотне.

На выходе из сарая, ремонтируя крылечко,  отец примостил две брошенные оглобли, покрыл их тесом и засыпал, как и потолок в саманушке, толстым слоем земли. При каждом хлопке дверями струйки земли осыпались… лишь в первое лето. Позднее поросли  дерном и служили исправно.

Не помню сколько лет мы тут квартировали. На веки вечные  запомнилась именно «крыша» нашего дома. Толстый слой земли, задерновавшийся, поросший отдельными особями  чахлой и прогонистой лебеды да полыни. Забираться на него приходилось не часто, преследовалось шлепками по заднице, и потому было чрезвычайно заманчивым и авантюрным предприятием. И  периодически  завлекало меня сотоварищи неистребимой тягой. Отсюда наблюдались белые трубы пароходов на Тубе, «трубящих как архар», проходящих на Заготзерно и обратно. Открывался вид на окрестные огороды, благоухающие ботвой и огуречными грядками. Высмотрев пути, наметив преследуемые объекты, сотоварищи «харьковали». Жалясь в крапиве, цепляя карманами за изгороди заплотов, воровали пару-другую пупырчатых огурцов. Такие особи росли и в своем огороде. Но эти —  уворованные с риском для жизни и задницы – были куда как слаще! Съедались с пробудившимся аппетитом так, что не было сил смотреть на собственные, подросшие и сорванные  для первой «правдишной» окрошки.

И всё же отцу повезло. Он заполучил лес для сруба и распила на плаху и доску – Колесников помог. Не самый отборный лес, не в нужном количестве, не без сучка и задоринки, но сосновый строевой лес. Ярко помню процесс его  шкурения железной лопатой. И выемку паза – топорами. Мама собирала кору под навес – для просушки. Её руки, посеченные мелкими и кровоточащими трещинками, нещадно саднящими, беречь не удавалось. На ночь распаривала их настоями,  умащивала мазями. Все равно нещадно болели. Рабочий день начинался затемно – колхозная табачная плантация, школьные печи и полы, бесконечные ухваты и кастрюли дома… И ещё стройка.

Задумался над собственной фразой: «Колесников помог». Не распорядился, не дал – помог…

Так сказать, ходатайствовал. Вероятно, это и была  мера избирательности: ходатайство авторитетного лица. Большинство, которому требовалась «помощь» — не обладало таким статусом? Не могло получить лес без ходатайства? Не внушало уважения, или чего там…?

Алексей Петрович Колесников – председатель колхоза «Искра Ленина». Главный хозяин села. Главный, несмотря на то, что были  ещё председатель  сельсовета и секретарь партийной ячейки – тоже «главные руководители». Статусно они составляли иерархию власти: политическая, советская, хозяйственная. Но председатель на селе был всё же главнее.

А строить всё –таки нужно было самостоятельно.

Главным помощником был дядя Саня – Александр Федорович — брат мамы. За ним, колхозным  чабаном, был закреплен конь – существенная  выручка в деревне. Сам дядя с военных лет был  хром (последствия работы на военном заводе), но это не было причиной отказать нашей семье в помощи. И сейчас испытываю к дяде бесконечную  благодарность.

Помогали строиться и бабы: тетя Шура, тетя Фрося, мама… Были «на подхвате», что,  впрочем, не исключало необходимость впрягаться и катить  очередные бревна  на необходимую высоту.  «Не бабское  это дело…»?

Новый дом обустраивался долго и трудно. Отец, «заведенный»  стройкой, в теплые месяцы года доделывал перегородки, завалинки, палисадники. Пристраивал сени, нашивал наличники и ставни. Мама обеспечивала «тыл». Содержала корову. Это была мука для маминых рук и мука обеспечения кормами: без коня трудно было заготовить сено. Обходились соломой. А кормить «проглотов» — нас с сестрой – хотелось послаще и сытней.

Мамочка моя, мама…

… Зимние вечера проводили за книгой. Читали все.  Мама, с её четырьмя классами, в полусумраке тогдашнего электричества тоже читала. Низко наклоняясь над листами, шевелила губами и даже тихо шептала, повторяя прочитанное. А закончив чтение, с блаженной полуулыбкой поднимала голову и победоносно молчала. Такой  запомнилась.

Сюда привезли из роддома Саню, моего брата, родившегося в июле 1956 года ( маме – 43).  Над кроватью заботливой рукой тети Фроси был устроен «балдахин» — занавес, создавший в доме торжественность и уют. Далее мы росли вместе: играли, баловались, ссорились и мирились. Но никогда не дрались. Вместе последние четыре года  ходили в школу.

И ещё – сельская блажь и забава в эпоху «до телевизора и холодильника» — посиделки. Ближайшие друзья родителей – Горшковы: тётя Лена с дядей Ваней. Зимой обычно они приходили в наш новый дом. И не чай пить. Просто пообщаться. Поддержать друг друга.  Играли в «шестьдесят шесть», или, когда не было колоды карт, в лото. Игра была «с интересом»,  « по копеечке», но выигранные  взрослыми деньги – те же копейки —  всегда доставались нам с братом.

И все это вместе слепилось в единый конгломерат – раннее детство. Позднее я уехал учиться. Потом – бесконечная экспедиция. Мы виделись редко. Было тяжело наблюдать как старятся родители. Мама теряла зрение, руки с костенеющими суставами пальцев и глубокими трещинами отказывались подчиняться.

Каждый раз, возвращаясь мысленно в эти сермяжные детали своего детства, испытываю сильную щемящую  сердце боль. И ностальгию – ещё более щемящую и неизбывную.

Мамочка моя,  мама…

 

 

 

 

Leave a reply

You may use these HTML tags and attributes: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <s> <strike> <strong>