Михаил Злобин. Как кузнец с пастухом готовили в Знаменке Минусинского района «Кремлевский переворот»

Краеведческие публикации | No comments

Отрывок из  «Из истории появления моих предков в селе Лугавское  Минусинского уезда

Итак, наша семья, вернувшись с Севера, с конца августа месяца 1934 года и всю осень прожила на квартире у Антона Оленина в г. Минусинске. К зиме переехали на четвертую ферму Енсовхоза «Овцевод». А к весне 1935 года отцу дали квартиру на 2-ой ферме этого же совхоза. Отец работал кузнецом на 4-ой ферме. Об этом я уже писал.

Когда-то до революции 1917 года, «Вторая ферма»  называлась «Ошарово», по имени потомка казака Ошарова из отряда первопроходцев ( во главе с Андреем Дубенским,  основателем  Красноярского острога в 1627 году) на Красный Яр – , т.е. здесь стояла заимка Ошарова,  на берегу протоки Тесинки реки Тубы. Ныне Вторая ферма называется «Притубинское».

Поворотным моментом в нашей жизни явилось 1 сентября 1935 года. Оно явилось вехой переезда нашей семьи, против воли мамы, в с. Знаменка. Послушайся тогда отец маму, и судьба, которую как говорят «не обойдешь и верхом не объедешь», была бы иная.

Помню, перед самым началом учебного 1935 года , отец приехал из г. Минусинска, и выкладывая на стол покупки из вещмешка, улыбаясь,  достает, завернутые в тряпицу: букварь, арифметику, грамматику, ручку с пером в пенале – там же карандаши, чернильницу-непроливашку, акварельные кругленькие краски на овальной картонке и кисточка к ним. Отец не забыл купить даже «сахарную» резинку. Мама стояла рядом у стола, смотрела, улыбаясь, то на меня, то на отца, то на покупки. Одной рукой она качала зыбку с трехмесячным Колькой. На скамейку взобралась трехлетняя Шурка и внимательно следила за тем, как отец выгружал покупки из вещмешка и раскладывал их на столе. Она только глазами водила за каждой вынутой покупкой и каждую, трогала руками.

Последнюю вещь, которую отец вытащил – это пол литра водки и торжественно поставил в центр стола. Мама, нахмурившись, заметила: « Ну, где ж там, разве можно забыть такое». – «Не сердись, мать. День-то какой сегодня, а завтра еще важней. Первое сентября! Первого сына отправляем завтра в школу! Вот только школа малость  далековата, сейчас-то, осенью, еще ничего, а зимой будет не совсем удобно, особенно в мороз, метель. По — первости, поручено деду Калугину возить детишек в школу, видимо,  потому, что у деда телега с коробом, в которой он овцам лист капустный развозит. Соломки бросит в короб, мягче и веселее будет. Учеников-то с нашей фермы мало, потому  будут всех учить на четвертой ферме. Как ни крути, Тайка, а придется нам из-за детей, чтобы их учить, отсюда выезжать.  Жаль мне этих мест. Больно уж они хороши и для охоты и для рыбалки. И главное – угол есть.

Ну, Минька, принимай, вот это все отныне и на весь год твое! Только учись хорошо, не ленись. В люди выйдешь, если грамоту освоишь. Мне в свое время не пришлось выучиться, поэтому вот с такими руками и мучаюсь». И отец поднял руки, показывая пальцы,  одетые некоторые в напальчники, сшитые мамой. Отец на работе получал ожоги пальцев, кожа которых потом трескалась. Он вечерами заливал раны йодом, а мама надевала на пальцы матерчатые напальчники и завязывала.

Мама, рассматривая букварь, одновременно по-матерински сожалея, говорила: Ну, сынок, кончилась твоя вольная, беззаботная жизнь, хотя правду сказать, бегать-то  вволю тебе не ахти сколько приходилось, то с Шуркой, а теперь с Колькой водиться приходится». Но я ее почти не слушаю. Меня более интересуют пятачки акварельных красок. До этого я больше рисовал пароходы карандашом на не полностью напечатанных страницах охотничьей отцовской книги. Отец не ругался и позволял мне заполнять моим художеством пробелы в его книге. Я смачиваю кисточку во рту и вращаю ею в пятачке, растирая краску, намереваясь вначале изобразить на бумаге море, а уж потом пустить по нему двухтрубный пароход. Шурка не отходит от меня. А между отцом и мамой завязался, похоже, серьезный разговор, несогласный между ними.

— «Не хочу я ехать в эту яму, в Знаменку, чует мое сердце, жизнь там не сулит нам ни добра, ни покоя. Уж если на то пошло, давай переедем на центральную усадьбу Енсовхоза, там тоже школа есть. Если тебе по душе уж так эти места, попроси у председателя угол, где можно было бы жить хоть как-то на четвертой ферме. И тебе удобней и школа рядом на целых четыре года, а там видно будет, но только не в Знаменку. Не хочу, чтобы ты встречался со  своими друзьями.         Где встреча, там и пьянка. А по пьянке тебя же  твои друзья и упекут. Ведь ты в разговоре не сдержан.  Всем правду свою хочешь доказать. Здесь ты при деле и на работе тебя почитают ударником, а там, где еще устроишься» — подвела мама к последней черте свои доводы.

— «Ну, что ты как попадья заладила одно и тоже: «Друзья, друзья». Да если мне надо будет с кем-то выпить, я и здесь друзей найду, а что до работы, то я тебе еще не сказал. Я сегодня в городе на базаре встретил нашего лугавского Василия Полежаева. Помнишь общественника в сельском совете? Так он теперь член в Знаменском Сельском совете и сказывал, что его думают назначить председателем этого сельсовета. Он звал меня и обещал устроить в кузницу в Знаменском Откорм пункте, который два года как организовался. Там, якобы, нет уже второй месяц кузнеца. Он пообещал переговорить с Михаилом Филатовым, тоже наш деревенский. Он там кассиром в конторе на этой базе работает и ближе к директору. Как ни говори, а в Знаменке семилетка, это тебе не какая-то там четырехлетка. Все равно через четыре года надо будет отсюда сматываться. А так в Знаменке на первых порах приткнемся у моей сестры – у Анны Смольской. Дед Артемий, даст бог, возможно освободится из Артемовских рудников. Есть такие известия, Антон Оленин сказывал, я у него в прошлую ночь ночевал, что Анна и Поля с бабкой Сусанной уже в Знаменке. Им разрешили уже выехать. Они у Смольской остановились.

Дед Артемий вернется, может, что и совместное придумаем, если его здоровье позволит, может свой дом из Кутужеково выкупим. Все же там наши родные места. И твои родные ближе к тебе будут. Не могу в толк взять твое беспокойство. Я уже давно на семь разов продумал» — убеждал, горячась, отец маму.

-«Ох, Вася, много ты думал, да не все продумки свои взвесил. Ты самое важное-то упустил: Здесь, Вася ты новый человек и на хорошем счету, и уже не раз премирован, и вряд ли кому охота будет копаться в твоем прошлом. А там, Вася, нас наши деревенские все знают. Найдутся злые языки, наплетут бог знает что, или припомнят о чем-либо, ну хотя бы, что дед Артемий, или Крынцовы, или Лопатины были лишенцами, или даже могут напомнить тебе твое исключение из партии в 28-ом году, и что ты отказался тогда в колхоз вступить. И в два счета, Васенька, можешь загреметь, но уже на настоящие выселки. Ты вот газету «Власть труда» выписал, однако не читать, а на самокрутки махорки. А если читаешь, то похоже невнимательно, или вникнуть не хочешь, что в мире происходит. Из газеты в газету пишут о разоблачении разных там вредителей, шпионов иностранных, изменников Родины, каких-то троцкистов, бухаринцев. Та вот ты сядь-ко успокойся, да вот сегодняшнюю газету и почитай-ка. Может и голове у тебя, глядишь, протрезвеет. Да ты бутылку-то свою поставь на стол, она не уйдет от тебя, а то наиграешься с ней, не ровен час уронишь и разобьешь, а виновата я буду». – Не унималась мама, убеждая папу.

-« Ну разошлась, поехала, не остановить» — прервал ее отец – «Ты, Тайка, как я посмотрю, слишком грамотная стала, что взялась меня учить уму разуму. Ты хотя бы при этих-то подбирала бы слова да выражения. Вон посмотри, как Минька уставился на тебя. Аж рот разинул. Если хочешь знать, то все это зря мелешь. Высказал думки тебе свои это как водится в семье – для порядка, а по правде сказать – поздно, моя голубушка, я уже на прошлой неделе заявление подал на увольнение. Вот только управляющий попросил меня поработать, уборочная говорит еще не закончилась и подмену на мое место не найдут. И даже, если я буду согласен и уступлю его просьбе, то он даже выделит для переезда фургон и пару лошадей, все равно, говорит, нам нужно в город за техникой подводу снаряжать. За одно и тебе поможем переехать. Вот так-то,  моя милая!» И отец вновь потянулся за бутылкой на столе. Я перевел взгляд с папы на маму, а потом на бутылку, не совсем здесь поняв, кто же у папки «милая» — мама или бутылка.

Я уже нарисовал и море и пароход и даже лодку, привязанную за кормой парохода, и красный флаг на носу парохода и небо и солнце, а папка с мамкой все еще  продолжали обсуждать, горячо доказывая каждый свою правоту – переезд в какую-то Знаменку. Вот только Шурка что-то возражала, не раз уже дергая меня за рукав и тыча пальцем на две трубы, где я упустил самое главное – это пустить дым из труб. Из всего услышанного я был на стороне папы, хотя и жалко было маму, которая после последних слов отца бросила качать зыбку, села на кровать, и закрыв глаза передником, склонила голову. Мама плакала, плечи ее периодически вздрагивали. Отец, хмуро уставившись в пол, сидел почти рядом с ней. Всплакнув, мама вытерла глаза тем же передником, и глянув на отца проговорила, похоже сердито: «Что же ты, Вася, тогда мне голову морочишь, поскольку все уже сам решил, даже не посоветовавшись со своей женой. Что ж не посчитал нужным? Смотри, Вася коли так, ты ведь в семье хозяин, тебе и решать, а мне-то что, «куда иголка – туда и нитка». Я все тебе сказала. Смотри только сам-то потом не пожалей о своем решении. Я не враг тебе. Хотелось бы, чтобы все обошлось хорошо. Будь по-твоему. От судьбы не уйдешь, она в потемках. Как знать, кто из нас прав. Она, жизнь-то покажет.

А на следующий день, утром, мы все, в основном первоклассники с нашей фермы, в сопровождении молодой женщины, державшей за руку девочку с маленькими косичками, стояли у молоканки и ждали деда Калугина с коробом на телеге, о котором вчера упомянул мой отец. И действительно, скоро подъехал дедушка. Он и женщина помогли малышам взобраться в короб, в котором разместились на соломе 8-10 детей. Женщина села впереди короба рядом с дедом, но с другой стороны повозки. Дорога проходила у подножия горы вдоль речки Тесинки. Женщина, сопровождавшая нас, чтобы занять детей, стала учить первоклашек песенке:

 

Возьмем винтовки новые

                                                    на штык флажки!

И с песнею

                          В стрелковые

пойдем  кружки.

                                                            Раз,

два!

                                                           Все

                     в ряд!

                                                           Впе

ред,

от-

ряд.

Когда

                      война – метелица

                                                           Придет опять, —

                                              должны уметь мы целиться,

 уметь стрелять!

И все дружно подхватывали быстро запомнившийся припев:

Раз,

два!

                                                           Все

                     в ряд!

                                                           Впе-

ред,

от-

ряд….

И вдруг, на небольшом повороте, когда с одной стороны, со стороны речки, колеса с правой стороны, по ходу нашей телеги, ушли в более глубокую колею, наш короб сильно наклонился на одну сторону и мы, не успев допеть куплет, а вернее припев песни – оказались на земле. Кто под коробом, а кто рядом с ним. Женщина, вскрикнув, подскочила к коробу, пытаясь его приподнять, чтобы мы вылезли, а главное, убедиться, что мы не побились. Это ей удалось сделать с помощью деда, который, испугавшись за нашу судьбу, взволнованно восклицал: ах, ты, апасть в твою душу, да как же это я недосмотрел, язви тебя в душу! Целы ли? Не побились?»

Но мы, хотя вначале и испугались, но освободившись из «ловушки», из-под короба, который, на наше счастье, плавно развернувшись, упал почти вверх дном. Отряхиваясь от соломы, мы все смеялись. Телега тоже завалилась на бок. Дед успел и сам соскочить и лошадь остановить, которая до этого бодро кивая головою, в такт песни, вышагивала скорым шагом.

Закончилось это падение легким испугом и незначительными ушибами друг об дружку.

Дед Калугин, приведя в порядок телегу, установил короб, но был он плохо закреплен, а возможно дед закрепил его только с одной стороны, что при наклоне телеги, мы, прижатые к одной стороне короба, привели его к падению на землю.

В школе было всего две классные комнаты, в которых учительница Кулькова одна вела уроки во всех четырех классах. Так было в начале учебного года.

Недалеко от школы была кузница, и я после уроков бежал к отцу, когда запаздыал за нами дед Калугин, чтобы показать свои «отличные» оценки в тетрадках, получить похвалу от улыбающегося и  довольного отца. Моим успехам в школе отец радовался, и меня это очень вдохновляло. Еще до школы, с его помощью, я выучил азбуку и бойко читал несложные тексты, знал счет, любил рисовать. По случаю моего прихода в кузницу, отец с молотобойцем делали маленький перекур, слушая о том, что я узнал от учительницы нового в школе. Он позволял мне поработать мехами, раздувая огонь в горне, путем усердного дерганья за веревочку с ручкой, чаще повиснув на ней, и дергая ногами. Отец с молотобойцем смотрели и смеялись над моим старанием и успокаивали меня, в том, что со временем я одолею эту науку. Но недолго я учился в той школе. Где-то в конце сентября отцу нашлась замена и мы, в обещанном управляющим фермы фургоне, с одной оглоблей посредине, но на двух красивых лошадях, выехали со всем скарбом в Знаменку и поселились, как говорил отец, у Смольских. Отец тогда устроился на «Пролетарском откорм скот пункте» кузнецом.

Данное предприятие до 1933 года существовало,  как цех по откорму скота при Знаменском Пролетарском спирт – заводе № 18. Цех по откорму скота действовал на отходах завода – барде и подчинен был «Главспирту».

Я поступил в школу в первый класс сразу по приезду. Школа находилась в центре села. Здесь я закончил отличником первый и второй класс. Вскоре  школу, по ветхости, закрыли и наш третий класс перевели в здание на Гусевской улице, где занятия  начались 01. 09. 1937 г.

Таких зданий – крестьянские дома крестового типа, на Гусевской улице, а ныне Комсомольская, —  было два. В этих школах я закончил третий и четвертый классы.

На Гусевской улице, недалеко от школ, отец купил половину дома за 500 рублей без ограды и надворных построек. Вся усадьба 9 -10 соток.

В другой половине дома проживала большая семья Гавриковых. А к лету купили корову – «Белянку». Отец завел охотничью собаку, на белку охотиться. Собаку звали Казбек. Отец ходил с ней в тайгу. На «Базе»  Скототкормпункта было построено к этому времени 16 воловень для откорма скота на мясо. В каждой воловне стояло на откорме по сто голов скота. Всего на откорме в одно время стояло 1600 голов скота.

Формирование кадрами коллектива базы проходило за счет крестьянства, не желаюших вступать в колхоз. Они перевозили свои дома из деревень и ставили их на отводимых землях. Так появились полностью застроенные улицы – Комсомольская, Базовская, в последствии Степная, а еще позднее она была переименована в улицу Курочкина, по имени милиционера, погибшего в схватке при задержании преступника.

Из села Лугавского поступили на работу на Базу:

Пантелеев Трофим, Решетников Павел, Решетникова Любовь, Решетников В.И, Ведякин Гаврила, Злобин Василий (мой отец), Печенкин Федор, Косененко Петр, Шаромыгина Анна, Дрозденко Мария, Похабовы, Мальцевы, Горейновы, Утробины, Царицыны, Черногривовы, Матанцевы и др.

Из д. Каменка и из д. Лыткино:

Сиротинин Сергей Иванович, Юсупов Александр Егорович, Огоренко Кузьма Петрович, Шубин Иван и др.

Из сельсоветов Нижнее – Койского, Алтайского, Каптыревского:

Сиротинин Иван Иванович, Чихачев П.А., Чихачева Матрена, Потехин Р.М., Потехин Степан Михайлович, Вензелева Пелагея, Кутужеков Петр Андрианович, Полежаев Егор Петрович, Полежаева Евдокия Егоровна, Ефремов Павел Николаевич, Матонина Елизавета Сергеевна, Матонина Пелагея и др.

Из д. Малая Ничка:

Кретов Иван Елизарович, Клепиков Роман Иннокентьевич, Бражникова Анисья, Бражников Кузьма Иванович.

Из д. Большая Ничка:

Верзилова Антонина Петровна, Верзилов Дмитрий, Верзилова Анна Дмитриевна, Верзилов Авдон и др.

Много крестьян переехало из деревень: Ивановка, Ермаковского района, Б.Иня, Восточное. Жители с. Знаменка, которые в основном были из ближайших деревень Минусинского Края

Надо заметить, что среди рабочих «Базы» были и такие, которые в прошлом имели крепкое хозяйство,  которое в годы коллективизации было необдуманно порушено. К ним относились хозяйства потомков первопроходцев в 1627 году на Красный Яр, во главе с Андреем Дубенским, основателем г. Красноярска, а именно: Сиротинины, Лалетины, Чихачевы, Самороковы, Таскины, Торгашины, Солдатовы, Путимцевы, Коловские, Потехины, Пупковы, Шадрины, Потылицины, Соловьевы.

 Всего тех, которые начинали предприятие, в списочном составе состояло – 200 человек.

Дом на улице Гусевской мы купили к весне 1936 г., и вскоре у нас поселилась старшая дочь деда Артемия, от второй жены Сусаньи Прокопьевны – Анна Артемьевна Злобина. Она в ссылке в Чибижеке Ольховского района закончила 7 классов, затем в г. Минусинске курсы бухгалтеров,  и на то время работала не то счетоводом, не то рядовым бухгалтером на Спирт-заводе. Она много читала и привила любовь к книге и мне. Вскоре освободили деда, и он  из ссылки вернулся на заимку, где в колхозе «Объединенный труд» с женой трудились пастухами овец.

Вскоре тете Анне дали небольшую квартиру – комнату от завода, где она жила с сестрой Полей, которая училась в четвертом классе Знаменской школы.

Летом я в их компании ходил пешком на заимку Злобина в гости к деду и бабушке. Однажды, в зимние каникулы, я гостил на заимке у дяди Александра Филимоновича Злобина. Дед Артемий жил в очень маленькой избушке у овечьей кошары, с бабушкой и я их только в каникулы посещал днем. Эти дни для меня остались памятными.

Отец брал почти всегда меня на рыбалку, а зимой и летом на охоту в Знаменском бору и по речке Лугавке. Отец любил читать книги, и когда шел в библиотеку спирт завода, что находилась в клубе завода, то и меня брал с собой. Помню, что отец читал книги: «Мать» — М. Горького, «Разгром» — А. Фадеева, «Челюскинцы» и др. Эти упомянутые книги я читал еще во втором и третьем классе, когда отец был на работе. Летом я относил обед отцу, приготовленный мамой, на «Базу» в кузницу.

Я чувствовал, что что-то в семье между отцом и мамой не ладилось, хотя когда я заходил в дом во время ссоры, они затихали. В чем-то они не могли найти согласия между собой. Правда, такие эпизоды проходили редко, но тем не менее, они закрадывались в моей душонке. И все же постепенно жизнь в нашем доме налаживалась.

Однажды мы с отцом готовили столбы из толстых бревен для ворот ограды. Он тесал бревна под брус, выдалбливал пазы с одной стороны для жердей городьбы, или забора, а с другой выбирал четверть. Я же собирал щепу, когда отец перекуривал и относил на голое место будущего дровяника, или сидел верхом на другом конце этого бревна, приподнятого над землей путем подкладки под него двух коротких брусьев. И когда отец с силой врубался топором в бревно, то я на другом конце его подпрыгивал. Отец бросал взгляд на меня и смеялся, восклицая: «Крепче держись, Минька!».

Вот за этой работой и застал нас дедушка Артемий, когда с заимки пришел к нам в гости. Отец воткнул топор в бревно, сказав: «Вот с сыном обустраиваем новое гнездо. Правда, маловат наш дом для нашей семьи. Как ни говори, а семья растет – пять душ, да временно поселилась Анна – шестая будет, да ничего, какой ни на есть, а свой угол. На первое время устроит, а там, что бог даст. Подкопим деньжат, да этот продадим и подыщем по деньгам дом попросторнее. А может лесу достанем, то здесь же, на Гусевской, где-нибудь и приткнемся. Правда, Тайка недовольна этим местом, из-за огорода. Земля, голимый песок, но это еще можно исправить – унавозить, а вот поливать огород – воду в такую гору потаскай-ка из пруда – язык высунешь. Я ей сочувствую. Мне у пруда хотелось бы дом поставить. Я вот все присматриваю место в вершине пруда, рядом с Животовыми. Помнишь, они жили в Лугавском. Не захотели там вступать в колхоз, продали дом свой, а здесь сколотили маломальский, обмазали и живут там одни, как отшельники. А место там низкое, удобное для огорода. Вот я и думаю, не поставить ли мне дом рядом с ними больно место хорошее и для огорода, рядом рыбалка, а в корчавах птица водится. Может и для тебя с Сусанной место в доме выкроем, да и ты, если здоровье позволит, поможешь мне поставить дом, а то вон мой помощник еще маловат». И не дожидаясь ответа, продолжил: « Мы вот тут с Павлом Корцевым и Похабовым договариваемся по осени взять отпуск и сходить в Амыльскую тайгу поорешничать, похаризовать, побелковать.  Может и Иван Крынцов с нами пойдет. Добычу: меха в заготпушнину сдадим, орехи, а может часть соленой рыбы сдадим в сельский кооператив.  Глядишь, к заработку и подзаработаем деньжат» — говорил отец, размечтавшись. — Таську вот хотел устроить на работу на откорм пункт штукатуром на строительство бараков и воловень, да вот Колька маловат еще, считай только второй год пошел, да и нянька не в возрасте еще, чтобы ей доверять дитё».

Мама еще раньше вышла из дома, чтобы поприветствовать свекра и теперь не торопилась в дом – стояла у сеней, спрятав руки под кухонный фартук, и молча прислушивалась к сути разговора, а главное, о чем говорил отец. «Вася, да не торопись ты «гоп» говорить, а то не перепрыгнешь, лучше отца в дом пригласи, а я сейчас на стол соберу, а то отец с дороги, а ты его байками своими потчуешь», —  с заметной тоской проговорила мама, и махнув рукой на планы отца, пошла в дом.

« Здорово, Василий, ты планируешь, правду тебе Тася говорит. Все это хорошо, да не так быстро надо. Времена ныне сам знаешь, не те.  Не всякому жить позволят так, как хотелось бы. Смотри, как бы еще из этого гнезда тебя не выдернули, да не упрятали подальше, чем меня. Вон Александр Злобин – младший, теперь в городе в милицию устраивается. Мне случайно довелось услышать разговор его с отцом, об арестах органами НКВД в городе и по району, а некоторых, ранее раскулаченных и освобожденных из ссылки, как я, даже вторично. И еще, к твоему сведению, на днях Василий Кутужеков мне говорил, возьмутся за тех, кто не вступил в свое время в колхоз и выехали из деревень родных, растерявши, или лишившись своего нажитого хозяйства» — озабоченно сообщал дед Артемий, повторно доставая кисет, и скручивая из обрывка газеты «Власть труда» цигарку с махоркой. Глядя на деда, и мой отец повторно закурил. « Да, отец, ты верно заметил по переселенцам. Вот возьми, к примеру, нашу Гусевскую улицу. Ты ведь помнишь, какая она была лет 5-6 тому назад? На ней стояли дома, местами с пустыми промежутками между ними. А сейчас, все пустыри застроены и сама улица вытянулась почти до самого бора. А кто здесь из новеньких прижился? Посчитай, одних наших деревенских сколько здесь: Лугавские, Каменские, Кривинские, Алтайские и из других деревень. Корцевы, Матанцевы, Матонины, Гавриковы, Черногривовы, Горейновы, Неделины, Пантелеевы, Царицыны, Васильевы, Бабины, Животовы, Банасевичи, Леоновы с Малой Нички, Вензелевы, Богомоловы. А сколько здесь с Верхнего Суэтка: Русманы, Труманы, Теппо, Яльмаяровы, Свекатуновы – это все эстонцы, латыши. Вот рядом с нами, вслед за нами, со второй фермы совхоза «Овощевод» переехали Калугины Там мы тоже были соседями. Забыл еще упомянуть, что тут же наши деревенские Кульковы, Шаховы, Китаевы, Могильниковы. Да и улица теперь не Гусевская, а по новому именуется – Комсомольская, а улица главная на селе Даниловская – стала Ленина. Вот сколько народу прибавилось. Погляди, вон через улицу наискосок, штабели недавно привезенных двух крестовых домов, так мне говорили, будто с Пригородного, с заимок, тоже от хозяйств потерпевших. Это под школу будут ставить. Еще пустырь застроят  Так что, на будущий год Миньке, возможно, школа будет рядом, старая-то школа, что «внизу» на площади, совсем в негодность пришла. А еще Полежаев, наш деревенский активист, а теперь председатель Знаменского с/совета сказывал, что школы вот эти, что на Гусевской, будут ставить временные. А с будущего года планируют строить единую для села школу, новую и вроде бы двух этажную, вот здесь, якобы, через улицу на задах, на месте старого кладбища. Вот тут недалеко в сторону дороги, на Восточенское, создана уже Восточенская МТС. Здесь будут с ближайших колхозов технику ремонтировать. А вот на этом пустыре, ты то хорошо помнишь, когда-то стояли корпуса Гусевского Стекольного завода, у нас еще кое-какая посуда столовая с этого завода сохранилась, так теперь располагается центральная усадьба колхоза «Красный Знаменосец». Татьяна Царицына, дочь Царицына, теперь  в совете колхоза ворочает. Активистка стала – не подходи. Да и наша «База», погляди, как раскинулась. Воловни поставили почти до самого кладбища. Вроде бы жизнь налаживается, а все как-то неспокойно на душе», — закончил отец.

А мама, похоже, услышав последние слова отца, выйдя вновь из дома, чтобы позвать к столу, в сердцах заметила ему: « Поменьше на чатушку заглядывать надо, да меньше молоть, неположенное, в компаниях, подвыпивши. А лучше с работы, да прямо домой, к семье, вот тогда и поспокойней на душе будет».

« Вот видишь, отец, настоящий надзиратель надомный, все ей только знай работу, да семью, а в сторону и шагу ступить нельзя. Это что же за жизнь такая получается? Идем, отец, в избу, пока нас приглашают. Может там, у Таськи, на этот случай, где-нибудь в старом валенке или в подполе, припрятана чатушка» — уже смеясь, весело произнес отец.

« Василий, ты Таисью не обижай, говорит она справедливо. Работящая. Я это сразу заприметил, когда она вошла в наш дом. И сам знаешь, я ее никому не позволял обижать в доме нашем, когда ты был на действительной службе. Виду я не показывал о своем послаблении ей, она сама понимала и умела старших уважать».

«Прости, отец, за мои необдуманные речи, но иногда я срываюсь. Это правда, не скрываю. Постараюсь сдерживать свою самостоятельность и не позволять лишнего», — с чувством раскаяния проговорил отец. А после угощения за столом, отец, (позволив с ними и мне поесть), выпроводив меня на улицу – был долгий разговор между отцом и дедом, который  невнятно доносился до меня, сидевшего на завалинке дома во дворе. О чем они  говорили горячо, порою перебивая друг друга, мне уже неведомо было знать. О моем любопытстве слушать о чем говорят взрослые между собой, отец давно уже заприметил. Он мне в таких случаях делал замечание: «Минька, закрой рот, а то воробей залетит. Ступай лучше на улицу играть. Мал еще взрослые речи слушать». И легонько подталкивая в спину, выпроваживал меня за дверь. В тот день, отец в вышитой желтой рубашке на выпуск, с расстегнутым глухим воротником, без фуражки, вышел из дома и зашел к Калугиным, которые, как я уже говорил, жили с нами по соседству, и вскоре вышел. Я знал, что отец бегал к бабушке Анне за бутылкой. Навряд ли она имела запас из винополки. Видимо, тем кому доверяла, она продавала самогон. Калугины жили с расчетом. Занимались разведением породистых свиней. У них был такой огромный боров – хряк, хоть в Москву на выставку, и такая же породистая свинья, которая каждый год приносила кучу поросят, и которых они продавали. От таких породистых свиней многие Знаменские стремились приобрести поросят для своего хозяйства. Они держали корову, нетель и постоянно, сколько я помню один и тот же бык, на котором сам дед Калугин возил барду в большой бочке со спирт – завода, дрова и сено. Похоже они и переехали из Енсовхоза, только из-за барды и дочки Натальи, которой надо было учиться в школе. Был у них сын Николай, складного телосложения, но невысокого роста. Он уже закончил школу и где-то непродолжительно работал. Вскоре его призвали в Красную Армию на службу. Участник Финской войны и Отечественной с фашисткой Германией. После войны я его не видел. Баба Анна отличалась поведением от других женщин, живших по соседству. Я никогда не видел, чтобы старики Калугины посещали какие- либо посиделки и компании в праздничные дни. Жили они замкнуто. И в доме и во дворе у них всегда была чистота. Скот содержался на скотном дворе. Дом у них был небольшой, низенький, с двумя небольшими окнами в улицу, с двумя небольшими комнатами, и тем не менее, во время войны к ним поселили Эвакуированную из Ленинграда бабушку, интеллигентную, «модную» по-старинному одевающуюся в платья с кружевами, с чепчиком на голове. Мы ее звали, да и взрослые «Барыней» и она не сердилась на это. И в доказательство этому говорила, что она до революции имела в Петрограде большой собственный дом и всегда стол, сервированный дорогой посудой на сорок персон. По окончании войны она уехала в Ленинград.

В тот день отец с дедом изрядно подпили, потому что выйдя из дома, дед уселся на завалинку и позвал меня к себе, посадил на одно колено, беззвучно плача, гладил меня по голове своей шершавой ладонью, приговаривая: «Эх, Минька, Минька! Разве такое наследство мы тебе готовили». Я прижался к деду, обнимая его за шею, косался своей щекой его «коляной» щеки, по которой текли слезы. Я любил своего деда, а еще более жалел. Мне было его жаль за то, как говорили взрослые, что его несправедливо обидели, лишили родного очага, дела, которым он занимался. Каждый раз, когда он бывал у нас, я показывал ему свои тетрадки, где у меня тогда по арифметике, чистописанию были оценки «отлично», «очень хорошо» и редко «хорошо».

Отец, после посещения нас дедом, был очень расстроен. Часто в доме между отцом и мамой возникали споры. Он был чем-то озабочен. Вечером после работы, он молча читал газету «Власть труда». Я не решался к нему подойти.

Тете Ане, что жила зиму 36-37 года у нас, дали квартиру, маленькую на первом этаже конторы Спирт-завода, где она работала. Я иногда заходил к ней. Она хорошо ко мне относилась и иногда для меня приобретала в городе маленькие, как тетрадки, книжечки.  Она позволяла читать выборочно журналы: «Работница», «Крестьянка». В них интересного для меня было мало, в основном, я рассматривал в них картинки. Она способствовала, и всячески приобщала меня к чтению.

Был на исходе 1937 год. Это был год общего трудового подъема, энтузиазма людей, Стахановского движения во всех сферах жизни, особенно на производстве, в колхозах и на транспорте. Даже в нашей районной газете «Власть труда», чаще стали печатать отдельные выдержки из выступлений И.В. Сталина. К примеру слова, произнесенные им а первом Всесоюзном совещании работников и работниц – стахановцев: «Жить стало лучше, товарищи, жить стало веселее. А когда весело живется, то и работа спорится». К тому же этот год и прошедшие 30-е годы, были временем отважного дрейфа на льдине четверки Папанинцев, героического похода Челюскинцев, рекордов летчиков: Чкалова, Байдукова, Белякова, Кривоносовского движения на транспорте и многое другое, незабываемое и воспитывающее нас в здоровом духе.

Отец мой тоже был в рядах строителей социализма и светлого будущего в нашей Великой стране. Он был ударником на производстве и не раз получал премии в виде подарков. Мы, дети того времени, с восторгом пели песню: « Мы рождены, чтоб сказку сделать былью…»

Но 1937 год был и другим годом, в котором особенно много говорили и писали в газетах о все новых и новых разоблачениях нашими «доблестными чекистами» Троцкистко – Бухаринских группировок – врагов народа, изменников, предателей, шпионов.

И наше детское поколение того времени, в большинстве своем, верило всем этим сообщениям. Верил и я до поры, пока не были арестованы мой дед Артемий и мой отец Василий Злобины. Этим зародилось сомнение в моей детской душе, во всем происходящем тогда. Но это уже было потом. А пока, я с любопытством следил за происходящими событиями с выявлением врагов.

Отец выписывал мне газету «Сталинские внучата» и журнал «Мурзилка» и по моей просьбе еще газету «Колхозные ребята», которую выписывал мой друг одноклассник Август Гладких. Эта газета мне тоже нравилась. Она больше, по своей теметике, подходила нам – сельским мальчишкам. Отец выписывал себе нашу районку «Власть труда».

Я очень любил читать вслух газеты и книги. Любовь к этому и поныне со мной. Читать бегло я мог уже к концу первого класса. До прихода отца с работы, я успевал прочесть не только свои газеты, но и отцову районку выборочно. Мне интересно было знать из раздела «За рубежом»  о военных действиях в Испании, в Китае и как там на льдине Папанинцы, и конечно, о раскрытии органами НКВД новых группировок предателей, вредителей в стране.

Отец приходил с работы всегда усталым. Я, мешая ему умываться, стоял рядом с ним с развернутой газетой, и взахлеб докладывал о новых «раскрытиях» нашими чекистами. Он же, помывшись и переодевшись, садился к столу, всегда на свою табуретку в углу у двери, обращаясь ко мне, как бы чем то недовольный, говорил: «Ну, что ты там еще выкопал, грамматей?» Я торопливо, взволнованно показывал ему, где и что читать, водя по газете пальцем или тыкая им в заголовок, к примеру: «Смерть изменникам Родины, шпионам и диверсантам» или «Мы одобряем приговор». Отец читал, хмурился и в тягостном раздумье откладывал газету в сторону. Взъерошив короткие волосенки на моей голове, говорил: «Эх ты, горе мое луковое, ничего-то ты не понимаешь!» Да может это и к лучшему – подрастешь, поумнеешь, сам все узнаешь. А пока давай садись со мной ужинать, а то я по глазам твоим вижу, как ты есть хочешь».

Мама в это время собирала на стол, выставляя ухватом чугунок со щами из загнетки на шесток печи, или ставила на стол жаровню с жарким. А отец брал к себе на колени двухгодовалого Кольку, уже вертевшегося у его ног, и доставая из своей тряпичной сумки почерневший огрызок сахара,  подавал ему, приговаривая: «Это тебе, сынок гостинец. Зайчонок послал. Он сегодня прибегал ко мне на работу, о тебе спрашивал: «Как там Коленька поживает, хорошо ли хлебушек ест?» Я слушал эти отцовские байки и втягивая голову в плечи, глядел на отца, хитро улыбаясь, мол,  знаем мы этого зайца и откуда у него сахар. Но отец , взглядывая на меня, тоже улыбался мне и как взрослому только хитро подмигивал, как бы предупреждая, чтобы я его не продал. Мама, глядя на нас тоже улыбалась, или отрывисто вслух посмеивалась.

К 1 Мая 1937 года, в газетах, да и на стенах в школе и в заводском клубе запестрели лозунги и радостные и зловещие под стать тому смутному времени:

— «Вырастим здоровых и жизнерадостных детей, преданных своей Родине!»

-«Разоблачим до конца всех и всяких двурушников!»

— «Превратим нашу партию в неприступную крепость большевизма!»

— Искореним врагов народа – японо-германо-троцкистских вредителей и шпионов! Смерть изменникам Родины!»

И одновременно сообщалось в газете, что в предпраздничные дни Минусинский красторг имеет в продаже в большом ассортименте: хлебобулочные и кондитерские изделия, шоколад, повидло, чай, сахар-рафинад и песок, масло сливочное, колбасные изделия, консервы разные, сухофрукты, вина виноградные, вино хлебное, пиво, апельсины, лимоны и т.д.

Отец прочитал и в сердцах вполголоса проговорил: «Кому пряник в рот, а кому-то кнут…»,- но, увидев меня, видимо с любопытством смотревшего ему в глаза, он осекся и не договорил. Я в тот день гадал, что это за «кнут», куда он предназначен и кому? У отца спросить я тогда не решался. Он был не в духе. Выбрав момент, я спросил у мамы: «А что такое кнут?» «Бич! Все бы ты знал!» — Резко и тоже сердито ответила мама.

Что такое бич, я уже знал. Однажды, за один совершенный мною вольный поступок, отец мне грозно сказал: «Ты что,  бича не пробовал?»

Видимо, тогда в нашей семье было что-то неладное. Однажды я услышал, как мама выговаривала: «Надо было, Вася, вначале все хорошенько обдумать вместе, прежде чем ехать в эту яму – Знаменку. А я тебя предупреждала, но ты ведь тогда и слушать меня не хотел, все рвался сюда, ближе к своим друзьям..»

А думать, видимо, есть было о чем. Уже о том, что и в нашей Знаменке вскрыли вредителей,троцкистов органы НКВД. И что нет-нет и увезут они кого-нибудь в город. А потом уже и я стал узнавать из газеты «Власть труда» и как всегда докладывать отцу. Так в районной газете от 21 апреля 1937 года сообщалось, что на Знаменском спирт-заводе, с помощью самих рабочих, «были вскрыты вопиющие безобразия, которые творили враждебные элементы – враги народа. Они свили себе гнездо и совершали антисоветские дела». Директором завода в то время был Черных. Он был отстранен от работы и арестован. Говорили тогда, что за «связь с троцкистами». На его место был назначен новый директор завода – Лукьянов.

Не успело еще устареть сообщение в газете председателя фабрично-заводского комитета Ивана Чигрина о том, что при новом руководстве завод стал работать по новому, что активно развернулось Стахановское движение, как новое сообщение. И вновь в газете «Власть труда» от 11 августа 1937 года, под заголовком: «Оздоровить руководство Знаменского спир-тзавода»  В нем говорилось:: «Увеличился приток писем в редакцию, вскрывающих преступную работу Лукьянова и засорение им  аппарата враждебно-классовыми элементами». А в газете от 10 октября 1937 года сообщалось: « Пользуясь политической слепотой и притуплением классовой   бдительности директора Лукьянова, на Знаменском спирт-заводе долгое время орудовали враги народа, возглавляемые Полежаевым, Поповым, Катценом…»

В конце апреля 1937 года в трех номерах газеты «Власть труда» на шести полных страницах была напечатана статья В.М. Молотова – «Наши задачи в борьбе с троцкистскими  и иными  вредителями, диверсантами и шпионами». Отец, видимо, внимательно читал. Он подолгу сидел над  этими страницами после работы. А отложив в сторону, доставал свой кисет с махоркой. Он курил  и о чем-то думал, не обращая внимания на меня, сидевшего напротив, он был чем-то озабочен.

Однажды, отложив газету в сторону, он примерно так сказал: « Ну, Таська, держись теперь. После такой подготовки (после статьи Молотова) начнут выдергивать». На что мама тогда ответила: « Отчего, Вася, мы ушли, уезжая в Усть-Порт, к тому и пришли. Стоило ли канитель разводить, уезжать на Север. Вон Александр и младше тебя, а поступил умнее. Потихоньку с женой бросили все тогда и через Туву скрылись. Дед Артемий сказывал, что он в Китай ушел. Теперь его, эти самые, не достанут».

А вскоре районка сообщила о разоблачении группы вредителей на Проллетерском откормпункте, где некие проходимцы и вредители, Кошурников и Сидельников, нанесли значительный ущерб. По их вине все валовни были построены вредительски. Теснота, неудобства, сквозняки повлекли к простудным заболеваниям скота. Весь скот был заражен чесоткой». А в другом номере газеты «Власть труда» сообщалось, что часть скота была заражена бруцеллезом.

Вскоре волна арестов прокатилась и по нашей Гусевской улице. Я лично знал тогда об аресте Алексея Матонина. Он проживал через дом от нас. Арестованы были: Федор Русман, четверо братьев Свекатуновых – Александр, Казимир, Иван и Осип. Дядя Казимир работал на откормпункте бондарем вместе с моим отцом в хозяйственном цехе. Припоминается мне каменное здание, в котором в одной половине располагалась кузница, а в другой бондарная, столярная. Я дядю Осипа тоже помнил. Он возил дрова на спирт-завод, а проезжая по нашей улице налегке, позволял нам, мальчишкам, на коньках, цепляться за отводы саней.  Пятый брат Свекатуновых – Винчус, в то время ареста избежал. Он, по неизвестным мне причинам, сошел с ума. Я видел как его, связанного белыми полотенцавми, в конной повозке увозили в город. Тогда главы семей эстонцев, латышей, поляков, проживавших на нашей улице, были почти все арестованы. Из них к упомянутым добавлю  — Теппо Отту, Ручковский.

Это был год 1937. Много тогда было арестов. Сейчас даже трудно васстановить в памяти имена тех, которых коснулись аресты органами НКВД в с. Знаменка.

Все эти аресты беспокоили и волновали моего отца, как сына раскулаченного его родителя Артемия Анисимовича Злобина. Он помнил разговор с отцом весной 1936 года, когда дед навестил нас уже в доме на Гусевской улице.

В 1937 году наша страна отмечала памятный юбилей – 100 летие со дня гибели нашего поэта А.С. Пушкина.

О Пушкине и его поэзии восторженно писали тогда на всех страницах газет и журналов. В память этому грустному юбилею были выпущены школьные тетради с иллюстрациями, на лицевой стороне тетрадных корочек, по Пушкинским произведениям: « Руслан и Людмила», «Песнь о вещем Олеге»,, «Памятник», «К морю» и др. И вот пошел слух, что в этих картинках зашифрованы вражьи лозунги, призывающие к свержению нашего социалистического строя и   правителей нашей страны. В том году я учился в третьем классе, во временной школе, что находилась в крестовом доме на Гусевской улице. В классе я сидел за первой партой и в ряду, слева от стола, за которым сидела учительница Нина Федоровна Ерошникова. Ей шел тогда 22-й год. Она была высокого роста и запомнилась мне в коричневом платье – костюме с белым воротничком. Держала она нас в строгости и не очень баловала какими-либо снисхождениями. Но мы ученики, завороженные скрытыми лозунгами, почти не таясь, изучали эти рисунки даже на уроках. Сидевший со мной за одной партой Вася Алеев, принес как-то в школу большое увеличительное стекло и уступил его мне. С этим «увеличением» я облазил весь «зеленый дуб», что рос «у Лукоморья», но ничего не нашел. Нина Федоровна, заметив мое копошение, спросила: «Миша Злобин, чем это ты там усердно занимаешься?» Вася Алеев, видя, что я молчу, прямо ответил, что мы пытаемся прочесть призывы вредителей и изменников Родины. «Все это глупости», — ответила Нина Федоровна, отнимая у меня стекло. Не знаю, «глупости» то были или нет, но тетради скоро все исчезли.

Наступил 1938 год. Был уже март или апрель месяц. Однажды, на уроке истории, Нина Федоровна попросила нас открыть такую-то страницу, где были портреты героев гражданской войны – маршалов вооруженных сил СССР, помнится Тухачевского, Егорова и вроде бы Блюхера. Она велела аккуратно вырезать листочки и заклеить портреты первых двух, объяснив почему и показала как это нужно сделать.

Мы были с одной стороны огорчены тем, что наши полководцы оказались такими, а с другой стороны, с детской наивностью возмущены их изменой. Поэтому многие из нас поступили по своему усмотрению. Я, к примеру, кому-то из них подрисовал бороду, усы, очки, выколол глаза.

Придя из школы, я, как всегда, рассказал отцу новое о предателях и показал свое надругательство над портретами. Я ожидал, что отец посмеется и одобрит мой поступок, но он возмутившись сказал: «Рано стаешь ты судьей и даже палачом! Ну, а скажи мне на милость, прокурор, что ты будешь делать со своим приговором, если завтра в газете напишут, что произошла ошибка и их оправдают посмертно, и сделают их имена вновь славными?»

Я стоял перед отцом, совершенно огорошенный его рецензией. « Надо было аккуратно сделать так, как велела учительница» — добавил он через паузу.

 Я  уже мечтал порадовать деда Артемия успешным окончанием третьего класса, но этому не суждено было сбыться. Где-то к вечеру 12 мая 1938 года, с заимки Злобиной прибежала к нам домой расстроенная, со слезами на глазах, бабушка Сусанна. Она, то и дело вытирая уголком головного платка свои заплаканные глаза, сообщила горькую новость, что сегодня ночью приехали из города двое из милиции, подняли деда Артемия с постели и увезли, наверное, в город. И что Артемий, навертывая на ноги портянки, сказал: «Ну, Сусанна, это видно мне конец. Теперь меня не жди. Прощай, Сусанна!»

Отец, вставая с табуретки, в сердцах воскликнул: «Ну вот, дожили! Видно и наша очередь подошла». И впервые при мне открыто выругался, поминая кого-то. А мама, сама со слезами на глазах, успокаивала бабушку: «Господи милосердный, да куда же ты смотришь? Что же такое творится на белом свете!? Спокойно старикам дожить не дают! Чего еще им, супостатам, надо? Ведь все, что было отобрали. А теперь уже и за душой пришли» — восклицала с причетом мама. Дед Артемий, по рассказам мамы, очень любил свою трудолюбивую невестку, уважал ее и не давал никому в обиду. Один я стоял в стороне и взирал на все происходящее широко открытыми глазами. Мне, до боли в душе, было жаль дедушку. Ему шел 65-й год.

А через два дня, 14 мая 1938 года, учительница Нина Федоровна, повела наш класс на последнюю прогулку в лес, в сторону с. Восточного.

Мы уже после разных игр на полянке собрались возвращаться, как увидели, бегущего из села мальчика, сейчас уже не помню кто это был, возможно даже из нашего класса. Он на бегу, подняв руку вверх, громко крикнул: «Миша Злобин! Твоего отца арестовали НКВД-эшники!»

Это известие меня поразило словно громом среди ясного неба. Я стоял, озирая ребят, и не находил слов. Все знали, что НКВД-эшники арестовывают только врагов народа, шпионов, изменников Родины. И вдруг, мой дедушка, а теперь отец!.

Мгновенно, как мне тогда показалось, класс разделился на две группы. Одна чуть в сторонке стояла кучкой, смотря на меня, наверное, как на врага народа». Другая часть окружила с сочувствием. Помнится возле меня стояли: Август Гладких, Ваня Благодатский, Вася Алеев, Марина Золотухина, Нина Моторина, Нюра Могильницкая и другие.

Видя мою растерянность, Нина Федоровна подошла и коснувшись ладонью моих волос, стала успокаивать, что здесь, видимо, ошибка, что там разберуться и отпустят. Домой я пошел со всем классом. Часть ребят проводили меня до дома, который оказался на замке. Дорогой, придя в себя, я то и дело повторял: «Это не правда! Мой отец на работе ударник! И никакой он там не шпион!»

Скоро появилась мама с заплаканными глазами. На мой вопрос она только махнула рукой. Войдя в дом, она опустилась на скамейку, и закрыв лицо ладонями, зарыдала вслух. Я еще ни разу не видел и не слышал, как мама вслух плакала, а потому стоял перед ней, не зная, как лучше поступить и помочь ей. До меня тогда еще не дошел ужас ее положения, о возможности остаться без кормильца с нами, троими малыми детьми, без средств, прожить, хотя бы на первое время. Мне было 11,5 лет, сестренке Шуре 6 лет 2 месяца, брату Коле было без малого 3 года. Мало того, отец еще не успел рассчитаться с долгами за покупку дома и коровы. Наконец, истощив очередную порцию слез, мама отвела ладони от лица, и глядя на меня. запричитала: «Ох, Миша, сыночек, детки мои малые, да какое горе-то свалилось на нашу семью, да чем мы провинились перед господом Богом, да за какие наши грехи он так жестоко нас наказал? Видно, мы на веки потеряли нашего отца!? О, пресвятая Богородица, , спаси и сохрани меня с моими малыми детками! Не дай пустить их сиротами!»

Мама, сделав паузу и оглядев нас, окруживших ее, и как бы вспомнив, вновь запричитала: « О, господи! Да зачем ты надоумил Васе ехать в эту Знаменку, где нас знают! Ох, как не хотелось мне ехать из Енсовхоза! Видно,  чуяло мое сердце, что с нами здесь будет неладное! Да почему это я не настояла на своем, да не отговорила Васю! Вот теперь и слопали тебя, Вася, твои товарищи – друзья, к которым ты так рвался». Я не успокаивал маму, потому что сам был расстроен ее причитаниями, мне тоже стало страшно при мысли, а как же мы, не имея денег будем теперь жить без отца? Мама молчала. Ее взгляд с тоской был устремлен в пустоту раскрытой холодной русской печи, напротив которой она сидела. Мама о чем-то думала. Даже Колька не плакал, он стоял рядом, уткнувшись лицом в колени мамы. Глядя мне в лицо, она уже тише и спокойнее произнесла: «Теперь, Миша, видно вся надежда на тебя. Ты у меня уже «самый взрослый и только ты мне можешь помочь». Это было 14 мая 1938 года. Отца арестовали днем на работе и прямо из кузницы, в рабочей одежде, увели в сельсовет, где органами НКВД был сделан ему предварительный допрос.

На другой день отца, в сопровождении его друга – члена актива сельсовета Полежаева, — отпустили домой на несколько минут, чтобы переодется в чистое и, видимо, проститься с семьей. Даже мама в тот день питала еще надежду, что все может быть обойдется, она не верила, что эта короткая встреча последняя, и что мы его никогда не увидим. Отец сидел за столом и в мрачном раздумьи коротко отвечал на взволнованные вопросы мамы. Присутствие Полежаева сковывало его на откровенный разговор.  Я с палатей, из- под занавески с тревогой смотрел на отца. Мое внимание привлекла белая повязка на голове, через которую местами выступала кровь. Мама, готовя еду на стол, чтобы покормить отца и его друга, с испугом на лице, спросила: « Что с тобой делали? Почему голова в крови?» Отец, как бы нехотя, взглядывая то на маму, то на друга, отвечал: «Допрос мне делали. Спрашивали, где мельница, что якобы была у нас с отцом на речке Лугавке. Ну я им также ответил, что она уплыла по речке Лугавке. Что я им мог сказать на такой вопрос? Вот и пошутили. Я с ними, а один из них со мной – рукояткой нагана по голове..»

Отец простился с нами до слез трогательно. Он каждого из нас обнял и несколько раз поцеловал, и каждому на прощание сказал несколько слов, соразмерно его возрасту. Отец, не скрывая слез, молча плакал. Видимо чувствовал, что в этот дом к семье ему возврата уже не будет.

Вместе с отцом, провожая его до сельсовета, ушла и мама, оставив нас одних дома. В этот день отца увезли в город.

И в этот же день из Ермаков приехала моя вторая бабушка – мамина мать – Анна Никифоровна Крынцова, родом из Лобастовых. Она приехала, чтобы на первое время чем-то маме помочь, успокоить.

 Послесловие к повествованию.

 

В 1990 году на мои запросы о дедушке Артемии и моем отце, я получил из Красноярского Краевого суда, из Краевой прокуратуры и, наконец, из комитета Госбезопасности по краю ответы. В них сообщалось, что мой дед, Артемий Анисимович Злобин, обвинялся в том, что… с 1937 года являлся членом контреволюционной повстанческой кулацкой группы, участвовал в сборищах этой группы, где активно выступал с контрреволюционной агитацией».

А о моем отце сообщалось, что он «будучи враждебно настроен против Советской власти, создал и возглавил в с. Знаменка контрреволюционную повстанческую, кулацкую группу, устраивал контрреволюционные сборища, где обсуждались вопросы борьбы с Советской властью, распространял провокационные слухи о войне и гибели Советской власти, клеветал на руководителей ВКП(б) и Советского правительства, в клеветническом направлении толковал сообщения прессы об экономическом положении СССР»,

Вот так. А я все эти годы жил и не ведал, что мой отец с моим дедом, или кузнец с пастухом,  готовили в Знаменке Минусинского района «Кремлевский переворот», который потом «удался», но уже теми, кто был там – в Кремле.

За такие «деяния» решением тройки НКВД края деду и отцу « была назначена исключительная мера наказания – РАССТРЕЛ, который был приведен в исполнение в ночь с 4 на 5 августа 1938 года в г. Минусинске (по свидетельству очевидцев того времени) в сосновом бору за Минусинской тюрьмой в районе Лесхоза.

Прочитав эти строки, я представил себе, как деда с отцом в наручниках, а возможно, с повязанными назад руками и с кляпом во рту, подвели к уже готовой яме и выстрелами в голову, в затылок, как это делали фашисты в своих лагерях, положили конец, ни в чем не повинных людей.

А далее сообщалось, что уголовное дело по обвинению Злобина Артемия Анисимовича и Злобина Василия Артемьевича пересмотрено и комиссией Красноярского края и постановлением этой комиссии « за отсутствием в их действиях состава преступления прекращено» и что решением тройки УНКВД отменено и оба посмертно реабилитированы».

Более полные сведения о семье Михаила Васильевича Злобина можно посмотреть здесь



Leave a reply

You may use these HTML tags and attributes: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <s> <strike> <strong>